bono60 (bono60) wrote,
bono60
bono60

Categories:

Царская семья и Николай Гумилёв



Сегодня, 17 июля, я хочу не просто вспомнить Царскую семью в годовщину её убийства, но и немного рассказать об отношении к ней Николая Гумилёва. Эта тема, с одной стороны, на слуху, а с другой – её обычно затрагивают вскользь, а на ней стоит остановиться.

Тезис «Гумилёв – монархист» знаком всем и в целом верен, хотя и требует некоторых уточнений. Гумилёв никогда не был рьяным славянофилом, но ещё за годы до Первой мировой и революции его друзья хорошо знали, что он отличался монархическими взглядами – это, к слову, опровергает утверждения о полной аполитичности Гумилёва. Он действительно мало интересовался политической «злобой дня», но важнейшие процессы и тенденции времени всегда замечал и внимательно отслеживал.
Вот, например, что вспоминал о 1909 годе тогдашний приятель Гумилёва Иоганнес фон Гюнтер:


«Несмотря на присущую ему ироничность, Гумилев был в то же время убежденным монархистом. О самодержавии мы с ним немало спорили, ибо я хоть и склонялся уже в то время к консерватизму, но от монархических воззрений был, как и прежде, далек. Абсолютизм просвещенной деспотии я, пожалуй, еще мог бы принять, но никак не наследственную монархию. Гумилев стоял за нее, но я и теперь не поручусь, что он был за дом Романовых, а не — тайно — за дом Рюрика, за какой-нибудь им придуманный Рюриков клан.
Он был человек насквозь несовременный, и где-нибудь на коне в Эритрее он наверняка чувствовал себя увереннее, чем в автомобиле в Париже или на трамвае в Петербурге. Он почитал все причудливое и курьезное, что не исключало его уверенности в том, что он самый что ни на есть посконный реалист. Он был, по-видимому, хорошим, храбрым солдатом, недаром ведь получил два георгиевских креста в Первую мировую. Может, за это и был расстрелян коммунистами в 1921 году?»

Иоганнес фон Гюнтер «Жизнь на восточном ветру»

Пожалуй, лучшей иллюстрацией к тогдашним монархическим взглядам Гумилёва может стать его стихотворение «Воин Агамемнона»:


Смутную душу мою тяготит
        Странный и страшный вопрос:
Можно ли жить, если умер Атрид,
        Умер на ложе из роз?

Все, что нам снилось всегда и везде,
        Наше желанье и страх,
Все отражалось, как в чистой воде,
        В этих спокойных очах.

В мышцах жила несказанная мощь,
        Нега — в изгибе колен,
Был он прекрасен, как облако, — вождь
        Золотоносных Микен.

Что я? Обломок старинных обид
        Дротик, упавший в траву.
Умер водитель народов, Атрид, —
        Я же, ничтожный, живу.

Манит прозрачность глубоких озер,
        Смотрит с укором заря.
Тягостен, тягостен этот позор —
        Жить, потерявши царя!


Эти стихи написаны в мае 1909 года. Последняя строфа впоследствии не раз цитировалась в контексте истории ХХ века, уже как пророчество.



Когда началась Великая война, которую нам сегодня привычнее называть Первой мировой, Гумилёв сразу ушёл добровольцем на фронт. В период войны им написано несколько стихотворений, связанных с семьёй Романовых.
Во-первых это, конечно, посвящения.


Её Императорскому Высочеству великой княжне Анастасии Николаевне ко дню рождения

Сегодня день Анастасии,
И мы хотим, чтоб через нас
Любовь и ласка всей России
К Вам благодарно донеслась.

Какая радость нам поздравить
Вас, лучший образ наших снов,
И подпись скромную поставить
Внизу приветственных стихов.

Забыв о том, что накануне
Мы были в яростных боях,
Мы праздник пятого июня
В своих отпразднуем сердцах.

И мы уносим к новой сече
Восторгом полные сердца,
Припоминая наши встречи
Средь царскосельского дворца.

Прапорщик Н. Гумилев, 5 июня 1916 года.
Царскосельский лазарет, Большой Дворец.


Гумилёв написал эти стихи, когда лечился от бронхита в Царском Селе. Это стихотворение было подписано ещё пятнадцатью ранеными. Примечательно, что великая княжна, которой исполнилось пятнадцать лет, отметила среди прочих это поздравление известного поэта и сохранила его – оно известно нам сегодня только благодаря тому, что осталось в её бумагах.


Великая книяжна Анастасия в 1914 году


Как известно, императрица Александра Фёдоровна и её старшие дочери, великие книяжны Ольга и Татьяна служили дипломированными сёстрами милосердия. Младшие – Мария и Анастасия – тоже посещали лазарет, беседовали с ранеными.



Великая княжна Татьяна Николаевна и императрица Александра Фёдоровна - сидят,
великая княжна Ольга Николаевна - стоит.




Великие княжны Мария и Анастасия среди раненых солдат, 1915 г.

Неизвестно, были ли у Гумилёва посвящения кому-то из великих княжон, помимо Анастасии – очень возможно, что были. Например, по воспоминаниям Ольги Гильдебрандт-Арбениной, он писал стихи «за присланные к нам в лазарет акации Ольге Николаевне Романовой», но эти стихи, к сожалению, не сохранились – или же пока не найдены.



Императрица Александра Федоровна – сестра милосердия.

Известно также его посвящение императрице:

Пока бросает ураганами
Державный Вождь свои полки,
Вы наклоняетесь над ранами
С глазами, полными тоски.

И имя Вашего Величества
Не позабудется, доколь
Смиряет смерть любви владычество
И ласка утешает боль.

Несчастных кроткая заступница,
России милая сестра,
Где Вы проходите как путница,
Там от цветов земля пестра.

Мы молим: сделай Бог Вас радостной,
А в трудный час и скорбный час
Да снизойдет к Вам Ангел благостный,
Как Вы нисходите до нас.

Последняя строфа стала пророческой…
В своё время даже звучало мнение, что эти стихи не принадлежат Гумилёву – мол, слишком уж они верноподданнические. Но это его стихи, вот автограф:


Источник - gumilev.ru


При этом отношение Гумилёва к тогдашней политике, событиям, атмосфере было далеко не безоблачно-восторженным. Той же весной 1916 года он написал стихотворение «Мужик», в котором легко угадывается Распутин. Лучше всех об этом стихотворении сказала Марина Цветаева:

«Есть у Гумилева стих — “Мужик” — благополучно просмотренный в свое время царской цензурой — с таким четверостишием:

В гордую нашу столицу
Входит он — Боже спаси! —
Обворожает Царицу
Необозримой Руси…

Вот, в двух словах, четырех строках, все о Распутине, Царице, всей той туче. Что в этом четверостишии? Любовь? Нет. Ненависть? Нет. Суд? Нет. Оправдание? Нет. Судьба. Шаг судьбы.
Вчитайтесь, вчитайтесь внимательно. Здесь каждое слово на вес — крови.
В гордую нашу столицу (две славных, одна гордая: не Петербург встать не может) входит он (пешая и лешая судьба России!) — Боже спаси! — (знает: не спасет!), обворожает Царицу (не обвораживает, а именно, по-деревенски: обворожает) необозримой Руси — не знаю, как других, меня это “необозримой” (со всеми звенящими в нем зорями) пронзает — ножом.
Еще одно: эта заглавная буква Царицы. Не раболепство, нет! (писать другого с большой еще не значит быть маленьким), ибо вызвана величием страны, здесь страна дарует титул, заглавное Ц — силой вещей и верст. Четыре строки — и все дано: и судьба, и чара, и кара…»

Марина Цветаева «О Гумилёве»


Революция застала Гумилёва за границей, откуда он вернулся в большевистскую Россию. Его тогдашний знакомый и частый собеседник в разговорах о политике Александр Амфитеатров упоминал в мемуарах, что Гумилёв «в обществе товарищей республиканцев, демократов и социалистов… без страха за свою репутацию заявлял себя монархистом (хотя очень не любил Николая II и все последнее поколение павшей династии)».

Трудно сказать, что означает это «очень не любил». К великим княжнам Гумилёв относился с большой симпатией – да и за что было их не любить? Судя по стихам и по малоизвестной прозе, Гумилёва не на шутку тревожила фигура Распутина – но Распутин был убит в 1916 году… А после революции непонимание или несогласие могла вызывать, вероятно, сама политика Николая II, его отречение от престола.
Но – самое главное! – после этого отречения, и особенно после гибели Царской семьи Гумилёв с утроенной энергией называет себя монархистом везде, где только можно, а особенно там, где нельзя.


«Гражданского мужества у Гумилева было больше, чем требуется. Не меньше, чем легкомыслия.
Однажды на вечере поэзии у балтфлотцев, читая свои африканские стихи, он особенно громко и отчетливо проскандировал:

Я бельгийский ему подарил пистолет
И портрет моего государя.

По залу прокатился протестующий ропот. Несколько матросов вскочило. Гумилев продолжал читать спокойно и громко, будто не замечая, не удостаивая вниманием возмущенных слушателей.
Кончив стихотворение, он скрестил руки на груди и спокойно обвел зал своими косыми глазами, ожидая аплодисментов.
Гумилев ждал и смотрел на матросов, матросы смотрели на него.
И аплодисменты вдруг прорвались, загремели, загрохотали.
Всем стало ясно: Гумилев победил. Так ему здесь еще никогда не аплодировали.
— А была минута, мне даже страшно стало, — рассказывал он, возвращаясь со мной с вечера. — Ведь мог же какой-нибудь товарищ-матрос, «краса и гордость красного флота», вынуть свой небельгийский пистолет и пальнуть в меня, как палил в «портрет моего государя». И, заметьте, без всяких для себя неприятных последствий. В революционном порыве, так сказать».

Ирина Одоевцева «На берегах Невы»



Екатеринбург, дом Ипатьева в 1918 году. Снимок сделан в пору заточения в нём Царской семьи — или вскоре после убийства.



Комната в подвале Ипатьевского дома, где произошёл расстрел.

Поэтесса Ирина Кунина, приятельница Гумилёва, вспоминала о дне гибели Царской семьи:


«Мы пересекали Садовую наискось по трамвайным рельсам, по которым трамваи шли редко, появляясь неизвестно откуда. <…> Внезапно на нас налетел оголтело орущий мальчишка-газетчик. Слов мы не разобрали, и только <когда> он заорал, вторично промчавшись мимо нас, расслышали: "Убийство царской семьи в Екатеринбурге!" Сознание не сразу воспринимает смысл. Мы стоим, кажется, даже без мыслей, долго ли — не знаю, на нас нашел столбняк. Потом — это было первое движение, одно на двоих — Гумилев рванулся и бросился за газетчиком, схватил его за рукав, вырвал из его рук страничку экстренного выпуска, не уплатив, — я испуганно следила за его движеньями, — вернулся, прислонился ко мне, точно нуждаясь в опоре. Подлинно, он был бел, и казалось — еле стоял на ногах. Раскрывал он этот листок — одну вдвое сложенную страничку — вечность, ясно вижу ее и сегодня. Буквы были огромные. Гумилев опустил левую руку с газетой, медленно, проникновенно перекрестился, и только погодя, сдавленным голосом сказал: "Царствие им небесное. Никогда им этого не прощу". А я, по своему обыкновению хватаясь за первое попавшееся слово <…> ухватилась за это "никогда им этого не прощу". Кому им? Царской семье за невольное дезертирство? Нет, конечно, большевикам. А вышло, правда, будто царской семье и будто причитает по-бабьи: "На кого вы нас, сирот, оставили". <…> На календаре было 17 июля 1918 года».


@
Subscribe
promo bono60 september 12, 2015 21:30 32
Buy for 10 tokens
За плоскостью оконного стекла Проходит жизнь, наполненная смыслом, Хотя бы на минуточку зашла... Но, видимо я вычеркнут из списков. Не для меня рисуют небосвод - Есть много тех, кто дорог этой жизни. Сижу и жду, когда она пройдёт, Я даже не статист, я просто - лишний... Евгений Подаков…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments